Вероника Степанова
психолог · 6 дней назад · 6 мин чтения
Психологический разбор Андрея Губина — это не попытка поставить человеку диагноз по интервью. По тому, что видно в его публичных высказываниях, я вижу очень печальную историю: человека, который будто застрял между образом любимого мальчика и злого, уставшего старика.
Андрей Губин был ярким, обаятельным, лучистым артистом, который сам писал песни. Сегодня в его интервью заметны резкие перепады: то он говорит о добрых людях, то убеждён, что его хотят уничтожить; то называет себя почти великой звездой, то — «птицей невысокого полёта». И это уже не просто эксцентричность.
Признаться, у меня большие вопросы к интервью с человеком, который выглядит не лучшим образом и явно переживает тяжёлый период. Если бы вы сами вошли в такое состояние, хотели бы вы, чтобы вас снимали, публиковали, обнародовали вашу беду?
Человек потом может прийти в себя и столкнуться с тем, что его слабость была выставлена напоказ. Для него это может стать дополнительным ударом: «Я был настолько пристыжен, настолько опозорен». Иногда от такой встречи с реальностью ему становится ещё хуже.
Андрей Губин в интервью говорит о своей болезни с 2005 года. При этом он может рассуждать вполне связно, понимать, с кем разговаривает, отвечать на часть вопросов. Но отдельные высказывания звучат так, будто он воспринимает окружающий мир как опасный, направленный лично против него.
Андрей Губин рассказывает, что его хотят убить, отравить, что против него идёт охота. Обычные события — ремонт по соседству, шум, чужие действия — в его восприятии становятся частью чьего-то намеренного плана.
«Бегство от реальности иногда кажется свободой, но свободы в нём мало.»
Например, он говорит о тракторе, который якобы приезжает много лет подряд специально ради него: «Трактор ставят, заводят. Это стоит 100 долларов трактористу заплатить». Он связывает полосы на лице с действиями конкретного человека, а проблемы с телом — с чьим-то воздействием.
По сути, это похоже на убеждённость, от которой человек уже не может просто отмахнуться: ему не кажется, что он тревожится, — ему кажется, что опасность реальна. И переубеждать его в лоб бесполезно. Если близкий высказывает подобные мысли, говорит о желании умереть, становится вспыльчивым или может причинить вред себе и другим, нужен живой специалист. Не родственник с фразой «соберись», не интернет, не очередное публичное интервью.
В публичном образе Андрея Губина очень заметна полярность. Расщепление — это психологическая защита, при которой мир делится на абсолютно хорошее и абсолютно плохое, без оттенков и переходов.
В ранних интервью Андрей говорил: «Люди очень хорошие, люди желают только добра». Позже звучит уже другая картина: «Меня постоянно стараются загнать в могилу все вокруг». Маятник качнулся на сто восемьдесят градусов.
Та же крайность видна в самооценке. С одной стороны: «Я мог бы быть Пол Маккартни русский». С другой — «В обычной жизни я птица невысокого полёта». То я Бог, суперзвезда, то я никто. А между этими двумя точками человеку особенно трудно удержаться.
Обычная жизнь тоже иногда провоцирует подобную дурость мышления. Вы поссорились с близким — и уже думаете: «Он всегда меня предавал». Вас не похвалили на работе — и вы решили, что бездарны. Но у психически устойчивого человека через время появляются полутона: «Да, он был неправ, но это не делает его врагом»; «Да, я ошиблась, но это не отменяет всего, что я умею».
Когда полутона исчезают, мир становится очень страшным.
По тому, что Андрей рассказывает о родителях, видно, насколько они были для него центральными фигурами. Он говорит, что не верит в их смерть, называет происходящее «кино», как будто реальность невозможно принять до конца.
Отец участвовал в его карьере и распоряжался деньгами. Андрей вспоминает: «Я прихожу: “Папа, дай денег”. Он говорит: “Я их вложил в бизнес”». А затем поясняет, что это были не его деньги, а деньги семьи. При этом сам Андрей всё равно во многом оправдывает такое устройство отношений.
Мне кажется, здесь была очень сильная идеализация: мама и папа как люди, которые всё делают правильно, которым нельзя предъявлять претензии. Но взрослому человеку необходимо отделиться от родителей — не перестать любить, а начать жить собственной жизнью, со своими деньгами, ошибками, решениями и границами.
Когда этого не происходит, без родителей человек может ощущать себя так, будто его самого больше нет. Подробнее о сепарации от родителей я рассказываю в Почему взрослый не сепарировался от родителей.
В отношениях с женщинами у Андрея тоже видна двойственность. Он рассказывает о девушках как о больших судьбоносных влюблённостях: встретил Лизу — «это судьба», потом влюбился в Люсю, затем в другую женщину. Но отношения заканчивались, и женщины словно сменяли одна другую.
Одновременно в его словах проскальзывает раздражение. Он говорит: «А если бы она себя вела нормально, ей бы и не изменял». Получается удобная конструкция: за поступок мужчины как будто отвечает женщина.
Иногда так работает проекция. Проекция — это когда собственные тяжёлые чувства или претензии человек переносит на другого. Если к матери нельзя злиться, потому что она идеальная и святая, эта злость может уйти в сторону других женщин. Они становятся «виноватыми», «не такими», «ненормальными».
Это не значит, что каждая сложность мужчины с женщинами объясняется матерью. Но в данном публичном образе такая связка, как мне кажется, вполне просматривается.
Я не буду делать из чужой беды красивую драму. Тяжёлое психическое состояние — не романтика, не образ «гения, которого никто не понял» и не повод для зрелищного контента.
Андрей сам говорит: «Я уже хочу умереть, скорее бы умереть». Такие слова нельзя воспринимать как эффектную фразу. Это повод быть особенно внимательными и не оставлять человека одного с его состоянием.
При хорошей помощи человек может быть социально встроен: жить, работать, общаться, появляться среди людей. В периоды ухудшения ему может понадобиться лечение в стационаре. Но здесь не надо играть в самодеятельность: лекарства, госпитализация и оценка рисков — работа психиатра.
Нам не вернуть ни Андрею Губину, ни кому-либо ещё того самого мальчика или девочку, какими они были много лет назад. Но сохранить человеку достоинство, не превращать его страдание в развлечение и вовремя позвать за помощью — это уже немало.
© Вероника Степанова и Александра Степанова